| Philippe Herreweghe Барочная музыка -- одно из самых изысканных лакомств Пасхального фестиваля: знакомить Москву с музыкантами-аутентистами Валерий Гергиев начал еще в 2004 году, пригласив бельгийский ансамбль Collegium Vocale Gent с Филиппом Херрвегом. На следующий год последовали Кельнский камерный хор и оркестр Collegium Cartusianum, и сейчас, после трехлетней паузы, вновь нагрянули музыканты Гента. они привозили баховские "Страсти по Матфею", которые даже по современным меркам кажутся циклопическим опусом; ныне в программе были заявлены мини-оратории (Пасхальная и на Вознесение) и Кантата также приуроченная к пасхальным празднествам. На сей раз выступление проходило в Концертном зале им. П.И. Чайковского, а не в консерватории (где в то же самое время и тоже в рамках фестиваля блистала Анна Нетребко): опасения знатоков, что КЗЧ погубит хрупкий звук старинных инструментов и прозрачных голосов, не оправдались -- оказалось, что Бах удивительно легко обживается в пространстве зала и звучит с дивной, кристально-чистой отчетливостью.
"Страсти", как уже было сказано, требовали большого исполнительского состава, поэтому нынешняя "малочисленность" музыкантов из Гента стала сюрпризом оркестр (по паре струнных на каждую партию, две флейты, два гобоя, три трубы и литавры) легко умещался на маленьком пятачке у авансцены, а вокруг веером расположился еще миниатюрный хор -- двенадцать певцов, четверо из которых были Такая диспозиция провоцировала на сравнение с домашним музицированием, будто слушателей допустили в чью-то гостиную, где вечером собрались домочадцы, чтобы попеть и поиграть свое удовольствие, -- огромное пространство зала вдруг резко сузилось, невидимая грань между залом и сценой исчезла, и всякая официальность концертного жанра пропала -- музыканты негромкими голосами, вокальными и инструментальными, читали баховский текст, публика слушала и отвечала аплодисментами, более частыми, чем принято (в циклическом произведении не принято аплодировать между частями), но об езоруживающе искренними. Филипп Херрвег, словно чародей в своей волшебной лаборатории, подходил к каждому и любой его жест находил мгновенное отражение в звуковой партитуре: вот он двинулся влево и в оркестровом многоголосии высветился дивный подголосок потом вглубь -- и оттуда донесся певучий мотив гобоя, а затем вправо -- и ему "ответили" и контрабас. Музыка Баха, про которую мы знаем, что она многомерна и чертовски сложна, вдруг обрела чарующую и очень понятные, соразмерные земным масштабам -- казалось, любую арию можно рассмотреть, словно это драгоценный камень на ладони.
Обаяния дирижерской трактовке добавили хор -- компактный, с чистыми как слеза голосами -- и солисты. Двух из них мы уже знаем -- немка Доротея Милдс однажды пела музыку ХХ века с Теодором Курентзисом, а сейчас ее лучезарное сопрано нежилось в гармониях, а Стефан Маклауд совсем недавно исполнял Гайдна с Александром Рудиным и ныне подтвердил свою репутацию образцового интерпретатора духовной музыки XVIII века. Двое других -- немецкий тенор Ян Кобов и французский контратенор Доминик Гюйон -- также оставили приятнейшее впечатление: представителей этой особой касты вокалистов, умеющих петь Баха, в Москве нет, и можно лишь как западным удается сочетать чистоту тембра с отменной дикцией и наполненностью звука. После громов и молний, учиненных на фестивале Мариинским театром со свойственным ему великолепием, Бах в исполнении Collegium Vocale великолепно сыграл на контрасте -- Филипп Херрвег убедил, что самые главные музыкальные истины и самые сокровенные мысли проговариваются негромким голосом, когда публика учится вслушиваться в каждый звук и в каждое слово. Читайте также:
|
|
